Главная » Файлы » Рефераты » История

Реферат на тему НАЧАЛО ПЕРВОЙ РОССИЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. 1905 г

На данной странице вы можете скачать реферат по История на тему НАЧАЛО ПЕРВОЙ РОССИЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. 1905 г. Совершенно бесплатно и без регистрации. Реферат НАЧАЛО ПЕРВОЙ РОССИЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. 1905 г был добавлен 11.10.2016, его уже скачали 0 человек. Из реферата вы узнаете про НАЧАЛО ПЕРВОЙ РОССИЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. 1905 г и все что с этим связано.

Уважаемые посетители сайта, если вы не согласны с той информацией которая представлена на данной странице или считаете ее не правильной, не стоит попросту тратить свое время на написание негативных высказываний, вы можете помочь друг другу, для этого присылайте в комментарии свое "правильное" решение и мы его скорее всего опубликуем.

11.10.2016, 23:45

ТЕМА 5. НАЧАЛО ПЕРВОЙ
РОССИЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. 1905 г
РЕФЕРАТ: «ПРИЧИНЫ КРОВАВЫХ СОБЫТИЙ 9 ЯНВАРЯ 1905 г.»
ПЛАН
1. Введение
2. Деятельность С. В. Зубатова
3. Деятельность Г. Гапона и 9 января 1905 г.
4. Заключение
5. Использованная литература
1. ВВЕДЕНИЕ
Сейчас, когда мы живем во времена перемен, мы все чаще оглядываемся назад – в
прошлое. Оглядываемся, чтобы лучше понять смысл настоящего. Революционные события
во все времена приковывали к себе внимание, т. к. после них что-то обязательно менялось
в жизни общества.
Первая русская революция 1905–1907 гг. внесла в размеренную монархическую жизнь
России свои поправки – в результате в России появился первый русский парламент (Государственная дума), а власть царя была сильно подорвана. Началом этой революции принято считать одно из самых трагических событий нашей истории – Кровавое воскресенье
(9 января 1905 г.). Казалось бы, сколько уже книг и исследований посвящено этой теме! Тем
не менее до конца не ясны основные мотивы и причины, вызвавшие эти события.
А между тем это – одна из интереснейших страниц нашей истории. Ведь созданием зубатовских организаций, к которым мы относим и группу Гапона, была предпринята
попытка повернуть рабочее движение в мирное русло. Как образовывались эти организации? Почему они не добились своих целей? Что же стояло за кровавыми событиями 9 января
1905 г.?
Ответам на данные вопросы и будет посвящен представленный реферат.
2. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ С. В. ЗУБАТОВА
«Зубатовщина» непосредственно связано с именем Сергея Владимировича Зубатова,
имя которого интересно уже и потому, что он пытался перевести разрастающееся рабочее
движение в мирное русло. Без понятия «зубатовщина» мы не поймем, почему же стало возможно Кровавое воскресение.
Итак, с 1896 г. Зубатов значится начальником московского охранного отделения. «В
1896 г. в Москве обнаружилось массовое рабочее движение, поднятое революционерами, –
отмечал С. Зубатов. – Естественно, за арестами главарей в помещение охранного отделения
потянулись массы необычных клиентов – в лице рабочих. Попадаясь с прокламациями так
называемого „частного характера“, т. е. с такими, в которых излагались одни только бытовые
непорядки, без какой-либо революционной фразеологии (дурная основа, придирки мастеров и пр.), но внизу которых значилась обычная революционная подпись (такой-то союз
рабочей российской социал-демократической партии) с приложением печати партии, рабочие эти оказывались в удивительном и непонятном для себя положении: в охранном отделении интересовались вопросом, от кого такой-то рабочий получил прокламацию, где достал
ее, принадлежит ли он к издававшему ее преступному обществу, а рабочий сворачивал все
время разговор на содержание листка, на мастера, основу и пр. Подобного рабочего, взятого
на месте преступления, надлежало бы выслать, а он, в сущности, оказывался политически
невинен, как младенец. Мало того, вслед за его арестом являлась его жена с ребятами и
плакалась, что ей с семьей есть нечего. Создавалась настоятельная необходимость серьезно
разобраться во всей этой путанице, а пока что приходилось прибегнуть к самоограничению
и самообуздыванию в области репрессий».
Но одними репрессиями делу помочь было нельзя. И власть, как всегда, поступила
хитро: одной рукой были сделаны некоторые уступки, издан 2 июня 1897 г. закон «о нормировке рабочего времени», т. е. об ограничении его 11 1/2 ч днем и 10 ч ночью; с другой стороны – был тут же подписан циркуляр МВД от 12 августа, суть которого, по словам одного из
невольных его исполнителей – фабричного инспектора С. Гвоздева, сводилась к тому, чтобы
ни в коем случае не допускать уступок рабочим и прекращать забастовки репрессивными
методами: расчетом рабочих, высылкою их по месту жительства и арестом «зачинщиков»
Решив таким способом «рабочий вопрос», правительство, наконец, пожелало его изучить хотя бы элементарно – узнать, сколько в стране рабочих, где они живут, сколько зарабатывают, отчего бастуют. Поставив целью узнать все о рабочих, правительство первым
долгом засекретило документацию собственной фабричной инспекции, запретило рабочим
сообщать о стачках и входить в рассуждения о них, а затем разослало по всей стране эмиссаров в высоких генеральских чинах.
«В конце 90-х гг. жандармский генерал Пантелеев объезжал ряд губерний с целью
собрать материал о положении рабочих, – писал все тот же Гвоздев. – Источником, из которого он черпал нужные ему сведения, являлись, конечно, чины полиции. И вот перед приездом генерала ко мне является жандармский ротмистр; с таинственным видом он закрывает
все двери в мой кабинет и шепотом сообщает, что пришел ко мне по весьма секретному делу.
А именно: узнать, сколько же зарабатывают рабочие? Я сказал, что в моем участке заработок
рабочих колеблется от 3 руб. 50 коп. до 60 руб. в месяц. Я сказал правду, нисколько не кривя
душой, и не мог сказать ничего иного, не вдаваясь в длинные объяснения, едва ли доступные
жандармскому пониманию, но я не знаю, какие выводы мог сделать отсюда генерал Пантелеев».
А сколько же всего, в действительности, было рабочих в России в конце века? Согласно
итогам переписи, на 28 сентября 1897 г. – 7 042 959 человек.
Для стодвадцатимиллионной страны с двухмиллионной регулярной армией это не так
много. Однако же значение того или иного общественного слоя в политической жизни далеко
не всегда определяется его численностью. Зубатов, например, считал, что сила рабочего
класса в том, что «в его руках обреталась вся техника страны» и что он «опирался внизу
на крестьянство, к сынам которого принадлежал», а вверху «необходимо соприкасался» с
интеллигенцией. Будучи «разъярен социалистической пропагандой и агитацией в направлении уничтожения государственного и общественного строя, коллектив этот мог оказаться
серьезнейшей угрозой для существующего порядка вещей».
Однако же просто так, одной пропагандой «разъярить» миллионы людей – задача
немыслимая. Для пропаганды нужна почва, нужны объективные предпосылки. Это понимало даже правительство, и даже оно желало знать: есть ли таковые? И в чем заключаются?
Нам вроде бы ответ известен давно, его легко можно найти в любой популярной книжке о
революции: «Доведенные до отчаяния голодом и нищетой, рабочие…». Но действительно
ли рабочий жил хуже, беднее, чем, например, крестьянин?
Попробуем, по возможности объективно, представить себе уровень жизни российского
рабочего на грани веков. Начнем с заработков. Согласно поданной в министерстве финансов
справке, средняя зарплата на Путиловском заводе с 1899 по 1904 гг. выросла с 37 руб. 54 коп.
до 43 руб. 46 коп. За средними цифрами скрыт довольно широкий разброс зарплат, в зависимости от профессии и квалификации. Мастеровые инструментальной мастерской получали,
например, в среднем 59 руб. 47 коп., а рабочие по двору – только 18 руб. 59 коп. в месяц22
.
Но 40 рублей – это много или мало? Если сопоставить с ценами на основные продукты
питания – в 1891–1900 гг. фунт печеного хлеба стоил 2,1 коп. (чуть больше пяти копеек за
1 кг); а в 1901–1904 гг. цены на хлеб и мясо составляли, соответственно, 2 коп. (5 коп. за 1 кг)
и 4 руб. 77 коп. за пуд (30 коп. за 1 кг), – то заработки рабочих на грани веков покажутся нам
очень приличными. Но полученная таким образом картина, конечно же, не до конца верна.
Дело в том, что продукты питания в аграрной России были весьма дешевы, необходимые
же промышленные изделия и особенно жилье – дороги. В среднем квартира в Петербурге в
месяц обходилась в 13 с половиной рублей. Плюс дрова – 4 руб. в месяц.
Конечно, в других городах, а особенно в селах, цены на жилье были скромнее, но и
заработки там были пониже.
Попробуем понять, что же стояло за типичными требованиями рабочих-забастовщиков. Историки делят, обычно, требования забастовщиков на экономические и политические.
Очень популярно было требование об «отмене штрафов». На Путиловском заводе средний
размер штрафов составлял 2 руб. 63 коп. в месяц, т. е. около 5 % заработка. В провинции же
(например, по участку фабричного инспектора Гвоздева) штрафы за 1900 г. составили всего
0,61 % заработка рабочих.
И тот же Гвоздев пишет: «Штрафы – это бесконечный источник печалей рабочего
класса. Это самая досадная статья расхода»25
.
Как писал питерский мастеровой тех лет Л. Тимофеев в своих записках: «При наложении взысканий больше, чем при каких-либо иных действиях заведующего, может проявляться его предвзятое отношение, может отражаться его случайное настроение, могут сказаться его посторонние влияния. Именно штрафами хозяева хотят выразить свое глумление
над рабочими, постоянно напоминая о той зависимости, в какой они находятся»26
.
Еще меньше экономического смысла в таких популярных «экономических» требованиях, как обратный прием уволенных товарищей или, наоборот, увольнение ненавистного
мастера. Ведь никто же при этом всерьез не надеялся, что новый мастер будет, скажем,
больше платить. Дело было в другом. «Мастер, – писал Тимофеев, – это тот винт в заводской жизни, который ближе всего нажимает на рабочего и от которого ближайшим образом
зависит его существование». И требование забастовщиков об удалении мастера выступает
на заводе таким же последним и единственным ограничением произвола, как и требование
об отмене штрафов."27
Популярность этих требований, как мы видим, отнюдь не свидетельствовала о нищете
рабочих. Это был протест против социально-нравственной приниженности, собственного
бесправия и произвола администрации. Это был вопрос гордости, а не «желудка», борьбы
за человеческое достоинство, а не за «копейку». Кроме того, бурный рост капитализма в
России конца ХIХ-нач. ХХ вв. отразился и на развитии рабочего движения. Новые, молодые
фабриканты были одними из раздражителей рабочего движения. «К общей характеристике
фабрикантов, – свидетельствовал С. Гвоздев, – следует добавить, что большинство их обладало удивительной мелочностью, скупостью, почти граничащей со скаредностью, главным
образом, конечно, в том, что не касалось их лично самих; вместе с тем они иногда проявляли
полное невнимание к таким дефектам в деле, которые приносили им громадные убытки»28
.
Итак, фабричная жизнь была на грани веков зоной наибольшего социального напряжения, аккумулятором протеста, взрывной, разрушительной силы. Но значит ли это, что рабочий вопрос в России имел только одно, революционное решение? Именно этим и озадачился
Зубатов. Итак, что же предлагал Зубатов? Почему зубатовское движение, создававшееся,
чтобы затормозить революцию, на самом деле ее страшно ускорило?
Зубатов в начале века писал: «Народная масса во все времена и у всех больших народов
(не говоря уже о нашем) всегда живо верила, что только монарх является представителем
общих интересов, защитником слабых и угнетенных. В Риме, в Средние века, она неизменно
поддерживала монархическую власть в ее борьбе с аристократией и нобилитетом. Народное
представительство, просуществовав всего сто лет, трещит уже по всем швам, и не выдерживающая критики его политическая идея умирает, уступая место процессу развивающейся
самоорганизации народа (печать, профессиональные движения всех видов и прочие). Введенная в заблуждение хитроумной системой народного представительства, народная масса
дрогнула было, но, раскусив сей орех, охладела к нему»29
.
В этом Зубатов близко сходится с другим носителем и пропагандистом «выстраданной монархической идеи» – Львом Тихомировым. Еще в августе 1888 г. этот бывший народоволец писал царю в прошении о помиловании: "Чрезвычайную пользу я извлек из личного наблюдения республиканских порядков и практики политических партий. Нетрудно
было видеть, что самодержавие народа, о котором я когда-то мечтал, есть в действительности совершенная ложь и может служить средством для тех, кто более искушен в одурачивании толпы. Я увидел, как невероятно трудно восстановить или воссоздать государственную
власть, однажды потрясенную и попавшую в руки честолюбцев. Развращающее влияние
политиканства, разжигающего инстинкты, само бросалось в глаза. Все это осветило для
меня мое прошлое, мой горький опыт и мое размышление и придало смелости подвергнуть
строгому пересмотру пресловутые идеи французской революции. Одну за другой я их судил
и осуждал. И понял, наконец, что развитие народов, как всего живущего, совершается лишь
органически, на тех основаниях, на которых они исторически сложились и выросли, и что
поэтому здоровое развитие может быть мирным и национальным.
Таким путем я пришел к власти и благородству наших исторических судеб, совместивших духовную свободу с незыблемым авторитетом власти, поднятой превыше всяческих
алчных стремлений честолюбцев. Я понял, какое драгоценное сокровище для народа, какое
незаменимое орудие его благосостояния и совершенствования составляет власть с веками
укрепленным авторитетом".
Зубатов, если вчитаться в его статьи внимательно, видит, что неустойчивость демократий ведет вовсе не к возрождению монархий, но к возникновению различных форм развивающейся самоорганизации народа" – свободной печати, профессиональных союзов. И что
это «развязывание общественных сил», их непосредственный выход на политическую арену
создает стабилизирующую систему стяжек и противовесов. Зубатов считал это развязывание не органическим порождением демократии, а чем-то самим по себе хорошим, что под
сенью монархии, следовательно, окажется еще лучше. Так рождается то, что он именует
«правильно понятой монархической идеей»: власть монарха как некий балансир и регулятор свободной борьбы «развязанных» общественных сил. По Зубатову, вся беда лишь в том,
что между царем и народом обыкновенно образуется срастание из сословных, профессиональных и классовых элементов, обуживающих понятие «народ» до собственного объема и
извращающих все нормальные государственные отношения.
К числу этих элементов он относил: а) аристократию (плутократию), традиционно
заинтересованную в ограничении самодержавия; б) нобилитет, под которым скорее всего
следует понимать крупную и среднюю буржуазию, и в) интеллигентов, которых он, за
исключением «крупных» и «национально мыслящих», зачисляет в революционеры по самой
их природе «идеологов». Ну а все, кто остается за пределами этих групп, – это и есть народ,
поддерживающий самодержавие и поддерживаемый им в борьбе с указанными группами
образованного общества, а потому от сильной власти только выигрывающий. Поэтому первостепенную задачу русской государственности Зубатов видел в том, чтобы «слить воедино
царя и народ», перекинув между ними своеобразный политический мост над всем «образованным обществом»32
.
Например, «зная непочтительность к себе народной массы и живую веру ее в монархический принцип, нобилитет старается сохранить „монархию“ в целях вящего использования
ее в своих целях и при том безнаказанно со стороны народных масс. Поддавшаяся в истории
на эту удочку монархическая власть принуждена была затем играть роль дворцового гренадера на сундуках нобилитета». Следовательно, надо не поддаваться, а «для равновесия (в
качестве противоядия) с чувствующей себя гордо и поступающей нахально буржуазией нам
надо прикармливать рабочих, убивая тем самым сразу двух зайцев: укрощая буржуазию и
идеологов и располагая к себе рабочих и крестьян». И вообще, Зубатов был уверен, что «при
нынешнем положении девизом внутренней политики должно быть поддержание противовеса среди классов, злобно друг на друга посматривающих»33
.
Таковы были в общих чертах представления Зубатова о движущих силах современного ему общества, их идеальном взаимодействии. Но, разумеется, он не мог не видеть,
сколь многое в реальной политической практике было бесконечно далеко от рисуемых им
схем. Он мечтал о слиянии народной массы с монархией, а видел ее нарастающее слияние с
радикальной интеллигенцией; он мечтал о «развязанности» общественных сил, а вынужден
был вязать" даже те, которые считал совершенно безвредными; считал, что монархическая
власть ни в коем случае не должна играть роль «дворцового гренадера на сундуках нобилитета», но вспыхивала очередная забастовка, вновь, «как нарочно, неправыми оказывались
не рабочие», а он, представитель этой самой монархической власти, все равно должен был
всячески оберегать покой и интересы «чувствующей себя гордо и поступающей нахально
буржуазии», а искренних монархистов-рабочих высылать из Москвы.
Из этого разлада между «монархическим идеалом» и монархической действительностью и родилась его идея мирных, легальных общественных движений. Не только рабочих
– он пытался создать легальное студенческое движение, придать мирный и промонархический характер движениям национального характера.
Началом зубатовской деятельности можно считать 1897 г. Еще раньше на должность
московского обер-полицмейстера был назначен Д. Ф. Трепов. В его лице Зубатов нашел горячего сторонника своих идей по урегулированию рабочего вопроса сверху. Зубатов писал:
«Начиная с 1897 г., я пытался найти почву для примирения с рабочими». 12 августа 1897 г.
министерство внутренних дел издало циркуляр о борьбе со сходками и стачками, 4-й и 8й параграф, которого требовали всех активных участников стачек, «обыскав, арестовать и
выслать». «С изданием этого пресловутого Манифеста, – резюмировал Зубатов, – правительство само как бы признавало движение преступлением не только политическим, но и
государственным».
Однако же московская администрация во главе с Треповым поняла (или сделала вид,
что поняла) суть циркуляра совсем иначе. Главными параграфами сочли здесь другие – 2й и 5-й, осторожно предлагающие выяснять и устранять, «по возможности, поводы к неудовольствию в тех случаях, когда рабочие имели основание жаловаться»36. С этого момента
и вошла московская рабочая политика в явный диссонанс с общеимператорской. Вскоре из
Санкт-Петербурга в Москву прибыла представительная комиссия во главе с тайным советником В. Коковцевым для разбирательства. Она обнаружила:
"1. Что принятие мер к предупреждению споров и недоразумений между фабрикантами и рабочими путем исследования на месте возникающих неудовольствий и миролюбивого соглашения сторон проводится на фабриках и заводах столицы не только чинами фабричной инспекции, но и чинами полиции, иногда без участия и ведома инспекции;
2. Что полиция принимает заявления рабочих, касающиеся нарушения порядка и благоустройства на фабриках и заводах, но не для направления их по принадлежности к фабричной инспекции, а для производства самостоятельных дознаний без участия инспекции;
3. Что московский обер-полицмейстер дает непосредственно от себя указания фабричным инспекторам, притом иногда несогласные с законом и изданными в развитие его правилами"37
.
Осудив столь «ненормальное положение вещей» в Москве, председатель комиссии,
тайный советник Коковцев счел необходимым добавить, что, по его «личному убеждению»,
причины сего заключаются, «во-первых, в личном взгляде московского обер-полицмейстера
на обязанности его по отношению к фабрично-заводскому населению. Исходя из той мысли,
что рабочие только тогда будут обращаться к правительственной власти со своими пожеланиями и ждать от нее удовлетворения (а не от противоправительственных элементов), когда убедятся, что власть эта сильна и стоит на стороне их интересов, безотлагательно восстанавливая нарушенную справедливость, – московский обер-полицмейстер же считает всякое неудовольствие, высказанное по какому-либо поводу среди рабочих, – беспорядком на фабрике или заводе, не только дающим полиции право, но даже возлагающим на нее обязанность вмешаться в разбор неудовольствия».
Как видим, Трепов воспринял зубатовские идеи всерьез: проводил его принципы на
практике и с известным мужеством отстаивал их перед начальством, идя даже на межведомственные конфликты. Для понятия сути этих конфликтов надо иметь в виду, что официально
российская промышленность находилась в ведении министерства финансов, и отношения
рабочих и хозяев регулировались его фабричной инспекцией. И «принцип законченности»
всячески проповедовался в этом ведомстве. «Рабочий труд рабочего человека и рабочий
вопрос, – писал позднее Зубатов, – министерством финансов рассматривались лишь со
стороны строго формальной и исключительно экономической точки зрения, под которую,
конечно, никак нельзя было подвести революционность рабочего коллектива с его разнообразными стремлениями. А потому явления этого оно как бы не хотело замечать и ради него не желало поступаться своими правами».
Пожалуй, особую убедительность принципам зубатовско-треповской «попечительной
политики» могла бы придать их практика. По свидетельству Л. Меншикова – чиновника
московской охранки, «пользуясь тем, что охране „законы не писаны“, Зубатов начал вмешиваться во все более или менее крупные конфликты, возникающие между рабочими и хозяевами, стал поручать подведомственным ему чинам производить особые расследования о
фабрично-заводских порядках, стараясь, не без задней мысли, конечно, демонстрировать
отеческую заботу начальства об экономических нуждах рабочего класса и строго карая в
то же время всякую агитацию, в особенности политического характера. Слава о Трепове –
покровителе рабочих – заметно росла в среде темной фабрично-заводской массы».

Так, например, была предотвращена забастовка на фабрике Шульца-Шуберта (февраль
1898 г.) и ряд других.
Но все это были эксперименты в одном отдельно взятом городе. Ибо внутренняя политика в империи в целом развивалась в эти годы совсем в ином направлении, о чем свидетельствует обширная записка «по рабочему вопросу», с которой выступил сам министр внутренних дел Д. С. Сипягин. Резюмируя ее, профессор Озеров писал: «Одним словом, Сипягин с
удивительной виртуозностью хотел превратить фабрики в военные лагеря с широкой системой шпионства, соглядатайства и наушничества. Эта записка чрезвычайно характерна для
развития воззрений на рабочий вопрос в России: проповедь опеки доводится до апогея, но
если, по мысли Сипягина, она не будет иметь своего воздействия, то – беспощадное применение физической силы»41
.
Зубатов лучше других чувствовал атмосферу «рабочего котла» и понимал, что ни указом 1899 г. об усилении полиции на фабриках, ни каким-либо другим закручиванием гаек
уже ничего не сделаешь: котел вот-вот закипит – и тогда произойдет страшное. И потому
он хотел приподнять хотя бы крышку этого котла, дать выход пару, но так, чтобы в любой
момент его можно было все же захлопнуть. А для этого «правительственным попечением»
надо не превращать фабрики в казармы, а, наоборот, вести дело к «развязыванию общественных сил», предоставлению им определенных возможностей для свободной игры интересов.
Он, в отличие от большинства своих начальников, прекрасно видит, что запретить рабочее
движение, как и всякую другую объективную потребность, нельзя. И поэтому он ставит
вопрос по-другому: кому удастся этим движением овладеть, такие оно и примет формы,
характер и направление42
.
Сотрудник московской охранки, будущий жандармский генерал А. Спиридович так
характеризовал зубатовские идеи: "Основная идея Зубатова была та, что при русском самодержавии, когда царь надпартиен и не заинтересован по преимуществу ни в одном сословии,
рабочие могут получить все, что им нужно, через царя и его правительство. Освобождение
крестьян – лучшее тому доказательство. Рабочее движение должно быть профессиональным, а не революционно-социал-демократическим, и его надо направить на этот, первый
путь. И хотя у самих социал-демократов увлечение экономизмом почти проходит, но всетаки это направление надо использовать. Правительство уже сделало ошибку, прозевав его,
но что же делать: лучше поздно, чем никогда. Путем собеседования Зубатов стал подготавливать пропагандистов своих идей из рабочих. В отделении была заведена библиотека с
соответствующим подбором книг – Рузье, Вебб, Геркнер, Прокопович, Зомбарт, новый труд
Бердяева «Поворот к идеализму» – все было пущено в ход, дабы переубедить сторонников
революционного марксизма и направить их в сторону профессионального движения.
Между тем рабочее движение находилось в то время на перепутье, и от правительства
в значительной степени зависело – дать ему то или иное направление. То был момент, когда
правительству надлежало овладеть рабочим движением и направить его по руслу мирного
профессионального движения"43
.
Итак, Зубатов проявил себя как неординарный человек, пытаясь привести революционное движение в нечто управляемое. По сути, его можно считать основателем первых русских профсоюзов. Но, как мы говорили выше, он понимал, что должен быть какой-то перепускной клапан. И им стало Кровавое воскресение 1905 г.

3. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ Г. ГАПОНА И 9 ЯНВАРЯ 1905 ГОДА
В 1902 г. Зубатова переводят в Петербург, где ему поручено продолжать заниматься
тем же самым, чем занимался в Москве, – организацией легальных рабочих союзов.
«Когда, – вспоминал в 1912 г. Зубатов, – по прибытии в 1902 г. в Петербург, мною
было приступлено там к организации легального рабочего движения через подручных мне
московских деятелей, местная администрация очень ревниво отнеслась к этому начинанию и, зная, что в Москве рабочие были оставлены мною на руки духовной интеллигенции, постоянно стала убеждать меня познакомиться с протежируемым ею отцом Георгием
Гапоном, подававшим в администрацию записку о нежелательности организации босяков.
Странность темы не располагала меня ни к ознакомлению с запиской (так и оставшейся
мною не прочитанной), ни к знакомству с автором. Тем не менее меня с Гапоном все-таки
познакомили. Побеседовав со мною, он обычно кончал просьбою „дать ему почитать свеженькой нелегальщинки“, в чем никогда отказа не имел. Из бесед я убеждался, что в политике он достаточно желторот, в рабочих делах совсем сырой человек, а о существовании
литературы по профессиональному движению даже не слышал. Я сдал его на попечение
моему московскому помощнику (рабочему), с которым он затем не разлучался ни днем, ни
ночью, ночуя у него в комнате и ведя образ жизни совсем аскетический»44
.
Гапон же так вспоминал о знакомстве с Зубатовым: "Однажды Михайлов приехал ко
мне в академию и сказал, что одно лицо хочет со мной познакомиться, и просил меня немедленно ехать к нему. «Вы сейчас увидите Зубатова», – сказал мне Михайлов. Я в это время
ничего не знал ни о департаменте полиции, ни о Зубатове, всесильном начальнике политического отделения. Мое любопытство было сильно возбуждено. «Мой коллега Михайлов, –
сказал Зубатов с приветливым движением руки, – хорошо отзывался о вас. Он говорит, что
вы в постоянном общении с рабочими, имеете свободный к ним доступ и оказываете на них
большое влияние. Вот почему я так рад познакомиться с вами»45
.
Далее Гапон продолжал: «После долгих колебаний я решил, несмотря на испытываемое мной отвращение, принять участие в начальной организации и попытаться, пользуясь
Зубатовым как орудием, постепенно забрать контроль в свои руки. Я полагал, что, начав
организацию рабочих для взаимной помощи под покровительством властей, я могу одновременно организовать и тайные общества из лучших рабочих, которых я воспитаю и которыми я буду пользоваться как миссионерами, и таким образом мало-помалу направлять всю
организацию к желаемой цели»46
.
Постепенно численность людей, ходящих на собрания Гапона, росла. Если в ноябре
1903 г. 30 с лишним человек входило в группу Гапона, то в последующем численность ее
стала расти: 1 мая 1904 г. – 170 человек; 30 мая 1904 г. – 750 человек; 21 сентября 1904 г. –
1 200 человек47
.
Как видим, группа Гапона пользовалось популярностью. Во многом это объяснялось
его личным обаянием. Летом 1904 г. численность «действительных членов собрания» продолжала заметно расти, был даже открыт еще один отдел – Василеостровский. 19 сентября
в Народном доме Паниной состоялось общегородское собрание всех отделов. Зал на 1 000
мест был забит еще с утра.

Идея созыва этого общегородского собрания была отличным политическим ходом –
мирным и даже лояльным по отношению к властям способом дать почувствовать членам
группы их возросшую силу, проникнуться гордостью за свою принадлежность к чему-то
необычному, будоражащему умы. С начала осени работа организации, к тому же, окончательно приобретает черты правильно, регулярно поставленной деятельности. Все отделы
были открыты ежедневно с семи часов вечера; по средам и воскресеньям в них регулярно
проходили собрания; каждую субботу в квартире Гапона на Церковной собирались «штабные», чтобы подготовить материал для очередных московских собеседований49
.
«По средам и воскресеньям выступать могли все пришедшие, причем при входе контроля не было никакого. Конечно, выступали со своими мыслями люди более или менее развитые, но иногда не обходилось и без того, чтобы иной нес ахинею. В дни, когда не было
ни собраний, ни лекций, в отделы приходили просто так – почитать газеты, потолковать в
тесном кругу за чайком. Буфеты-чайные были при каждом отделе и никогда не пустовали. И
это тоже была важная часть общей работы, быть может, даже важнейшая», – писал участник
тех собраний, певец И. Павлов50
.
Отделы собрания росли как грибы после дождя. У группы было теперь все: покровительство обманутого начальства, деньги (благодаря концертам и чайным отделы совсем
неплохо окупались), а главное – кадры. Только полиция чувствовала себя здесь все более
неуютно. Гапон до того осмелел, что однажды просто напросто выставил полицейского пристава: «Вам здесь делать нечего. У нас был градоначальник – это лучшее свидетельство того,
что у нас все благополучно и законно»51
.
«Осенью у собрания появился запасной капитал в банке. В несколько тысяч. Когда
появился капитал, дело ширится и развивается. Задумана широкая система кооперации –
открыть при отделах свои мастерские, чтобы обувь и платье рабочему, находящемуся в
кооперации, стоила ровно столько, сколько стоит материал при оптовой закупке. Возникает
проект специального рабочего банка, созданного исключительно на рабочие деньги»52
, –
писал журналист Н. Симбирский.
Но все это были мечты, миражи. Потому что все эти благие веяния, радужные перспективы сулили сколько-либо реальные сдвиги лишь при длительном существовании собрания. А длительно оно существовать не могло. И осенью 1904 г. в нем самом и вокруг него
уже нарастали социальные и психологические напряжения, неизбежные и, собственно, ведущие к катастрофе 9 января. Превращение «благомысленного», реакционного, беспрерывно
распевающего молитвы и чуть ли не на деньги полиции созданного гапоновского собрания
в неслыханно грозную революционную силу составляло для большинства современников
загадку: да как же такое могло случиться?
Не следует забывать, что сама структура гапоновского собрания (харизматический
лидер + узкий круг «посвященных» + круг полупосвященных + масса, находящаяся под
властным обаянием своего харизматического лидера) делала его явлением весьма динамичным, мощно резонирующим на всякую подвижку общественной жизни. Тем временем
обстановка в стране накалялась. Это было связано еще и с военными поражениями в идущей
Русско-японской войне. У собрания Гапона возникла вначале смутная потребность, а затем
и настоятельная мысль о некой демонстрации силы, оформившаяся на совете «штабных»
гапоновцев 28 ноября 1904 г. в «заговор на выступление».

Н. Варнашов, один из активистов зубатовских организаций, вспоминал, что «речи
Гапона и других, то торжественно серьезные, то страстные до отчаяния, так овладели всеми,
что пишущему это в первый момент показалось, что результат достигнут обратный – какаято растерянность и паника отражалась на лицах и движениях всех. Но вот начали раздаваться восклицания и фразы, в которых звучал один вопрос – когда, каким образом и что надо
делать? Сразу же возник и острый спор о сроках планируемого выступления: не подождать
ли крупного военного поражения? Скажем, падения Порт-Артура или гибели небогатовской
эскадры? Что эскадра погибнет, у нас не было двух мнений, но за ожидание этой катастрофы
стояли Гапон, Кузин и Варнашов с одной частью собрания, а вторая часть с Карелиным
и Васильевым во главе настаивала на скорейшем выступлении, но все-таки соглашалась с
Гапоном, пока ко второй части не присоединилось событие, перепутавшее все расчеты, –
Путиловская забастовка»54
.
Таким образом, до начала обсуждения в собрании ситуации с четырьмя уволенными
рабочими-путиловцами идея общего выступления никак не связывалась с забастовочным
движением. И. Павлов вспоминал: «Мало-помалу стали распускать всякие вздорные мысли
про собрание, поносили Гапона на чем свет стоит, но это только приносило ему пользу, т. к.
увеличивало интерес к собранию у рабочих. Затем пошли насмешки над „гапоновцами“,
„поповичами“ – и это не действовало. Тогда, очевидно, решили идти на форменное противодействие. Что расчет четырех рабочих был пробным шагом Путиловского завода, в том нет
никакого сомнения. До сих пор Гапон все встречавшиеся трения и недоразумения с полицией и администрацией заводов обходил елейно, ему одному известным путем. Но в этом
случае он сам, сколько мне помнится, заявил, что наступил момент, когда собрание может
сделать открыто выступление в защиту своих интересов»55
.
Если решимость собрания выступить подогревалась нарастающею либеральной волной, то и решимость заводчиков стоять насмерть тоже подогревалась волною, только противоположной, идущей из консервативных кругов, только что одержавших победу на самом
верху и, естественно, желавших свой успех закрепить. Это с одной стороны, а с другой –
решимости заводчиков немало способствовали и доходившие до них слухи о готовящемся
грандиозном выступлении рабочих. Таким образом конфликт был неизбежен. 26 декабря
торжественно открылся очередной, 10-й, отдел собрания на Гаванской улице. Председателем
кружка ответственных лиц был избран «действительный член собрания с августа 1904 г.»
П. Давлидович56
.
Гапон торжественно освятил помещение. Все было, как всегда. Собрание росло, процветало и, похоже, само еще не до конца осознавало, что ступило на ту тропу войны, с которой нет возврата. Когда же был сделан решающий шаг на эту тропу и кто его сделал?
На съезде собрания – 27 декабря 1904 г. – была принята петиция, состоящая из 5 пунктов:
1) заявить через градоначальника нашему правительству, что отношение труда и капитала в России ненормально. Это проявляется, между прочим, в отношениях мастеров к рабочим;
2) потребовать от администрации Путиловского завода, чтобы мастер Тетявкин немедленно был удален с завода;
3) уволенные за принадлежность к обществу должны быть немедленно приняты
обратно;
4) через особую депутацию довести до сведения градоначальника и фабричного
инспектора о случившемся и просить, чтобы впредь подобные факты не повторялись;
5) если законные требования рабочих не будут удовлетворены, то собрание фабрично-заводских рабочих не ручается за спокойное течение жизни города"57
.
Три депутации должны были вновь представить эту резолюцию директору, фабричному инспектору и градоначальнику – теперь уже от лица всего собрания58. Забастовка еще
как бы не решена. Но уже неизбежна. Неизбежна политически, ибо к четырем очень скромным пунктам присоединен пятый, по существу, оскорбляющий власть. 29 декабря делегация
собрания посещает директора завода Смирнова и получает отказ в удовлетворении своих
требований. Таким образом, уже с 30 декабря события приобретают черты необратимости. В
воскресенье 2 января в зале Нарвского отдела общества произошло собрание, окончательно
решавшее вопрос о забастовке59. Это привлекло к обществу внимание революционеров и
полиции. Требования гапоновцев из первоначально экономических превращались в политические.
Власти, связанные с Гапоном, попытались через него предотвратить намечавшуюся
забастовку и шествие, но он отвечал им, что уже не может никак влиять на рабочих. Движение развертывалось и своей внутренней силой опережало намеченные для него сроки.
Слишком велик был запас накопившейся горечи и гнева. К тому же начало забастовки совпало с сообщением о капитуляции Порт-Артура: к чувству социальной ущемленности примешалось оскорбленное национальное достоинство.
6 января на собрании решено устроить шествие к царю. В ночь с 6 на 7 января Гапон
пишет свою петицию и рассылает по отделениям общества. По агентурным данным царской
охранки, к середине дня 7 января выясняется, что забастовка приняла поистине угрожающие
размеры (бастовало 382 предприятия и 105 тыс. рабочих!)60
.
Катастрофа была неизбежна. В тот же день, 7 января, Гапон встречается с министром
юстиции Муравьевым, который сам пригласил его. Гапон так вспоминал эту встречу: "Я
вручил ему копию нашей петиции. Он внимательно посмотрел ее и затем простер руки с
жестом отчаяния и воскликнул:
– Но ведь вы хотите ограничить самодержавие!
– Да, – ответил я, – но это ограничение было бы на благо как для самого царя, так и
его народа. Если не будет реформы свыше, то в России вспыхнет революция, борьба будет
длиться годами и вызовет страшное кровопролитие. Мы не просим, чтобы все наши желания
были немедленно удовлетворены. Пусть простят всех политических и немедленно созовут
народных представителей, тогда весь народ станет обожать царя.
Министр, отпуская меня, сказал:
– Я исполню свой долг.
Когда я спускался по лестнице, меня поразила мысль, что эти загадочные слова могут
иметь только тот смысл, что он поедет к царю посоветовать стрелять без колебаний"61
.
7 января Санкт-Петербург был объявлен на военном положении и разделен на 8 округов. В город стянули дополнительные войска. Мирное шествие 9 января 1905 г. было обречено. Накануне Гапон, понимая весь трагизм будущей катастрофы, писал письма в различные инстанции с просьбой отменить военное положение, объясняя, что шествие к Зимнему
дворцу имеет исключительно мирный характер. Но все было безрезультатно. Перепуганные масштабами шествия и забастовкой, царь и его окружение сделали все, чтобы этот день
вошел в анналы истории. Расстрелом мирного шествия 9 января 1905 г. царское правительство положило начало первой русской революции, которая закончилась только в 1907 г. 62
4. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Итак, подойдя к концу нашего реферата, мы можем сделать некие выводы.
Мы видим, что, оказывается, Кровавое воскресенье спровоцировали сами власти. Дав
добро на организацию зубатовских кружков, царское правительство пошло, тем не менее, не
до конца. История, как известно, не терпит сослагательных наклонений, и что сделано – уже
не возвратишь. Объективно всем ясно, что царская власть к началу ХХ в. уже разлагалась и,
разлагаясь, мешала своим зловонием всем благим начинаниям.
Зубатов был, конечно, идеалистом, но кто знает, если бы ему дали большую свободу,
пошло ли что-нибудь по другому сценарию, отличному от Кровавого воскресенья, или нет?
События в истории повторяются. В наше время возникают ситуации, схожие с событиями
столетней давности: налицо слабость власти, стагнация производства и т. д. Быть может,
оглянувшись назад, мы найдем решение своих проблем в прошлом.
5. ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
1. Авенар Э. Кровавое воскресенье. М.: Мысль, 1991.
2. Венедиктов В. Георгий Гапон. М.: Изд-во политической литературы, 1990.
3. Жухрай В. Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы. М.: Изд-во политической литературы, 1991.
4. Кавторин В. Первый шаг к катастрофе 9 января 1905 года. Л. Лениздат, 1992.
5. Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М.: Мысль, 1987.
6. Панкратова А. Первая русская революция 1905–1907 гг. М.: Правда, 1951.
7. Перегудова З. И. Политический сыск в России 1880–1917 гг. М.: Росмэн, 2000.
8. Смолин И. 9 января 1905 года в Петербурге. Л.: Лениздат, 1965.
9. Убийство Гапона. Записки П. М. Рутберга. М.: Слово, 1990.

 


Категория: История | Добавил: Админ
Просмотров: | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Смотрите также:

НАЧАЛО ПЕРВОЙ РОССИЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. 1905 г скачать бесплатно

Всего комментариев: 0
avatar